(no subject)

На сломанных качелях солнцем во дворике, впитавшем тень
Чтобы цвела на мётлах дворников густая жёлтая смирень
Чтобы смирень дала покоя. Осколки в сломанном песке.
Не говорите саше соне, что жизнь висит на волоске.
И что на сломанных качелях летает призрак по двору,
Не говорите саше соне, что ты умрёшь и я умру
Метлой смиренной подметая на синем небе облака
Какое маленькое солнце нам освещает путь пока.
Потом состарится улыбка, лицо царапая и тело,
Охрипнет смех в прогорклом эхе и сердце в рёбрах захрапит.
На сломанных качелях солнце, крошится небо горьким мелом,
И мел похож на вкус таблетки, которая меня бодрит.
Меня бодрит моя таблетка – в песке поломан розы шип
Не говорите саше соне, что жизнь ошибка и ушиб
И что на сломанных качелях заходит солнце в прошлый день.
И что у дворников на мётлах не зацветёт цветок смирень.

(no subject)

Всю жизнь шел до последнего этажа своего бесконечного дома без мира и меры,

Одинокий, с рождения старый, в глухой темноте.

Всю жизнь пил бесконечный хересный бренди бандольера солера

с яблоками зелёными нарезанными на восемь частей

Но думал только о том, что видел в окно. А там всегда была осень в самом разносе

Пахло супом грибным, дымом рассеянным и кровью после удара кулаком в переносицу.

На последнем этаже его бесконечной крепости видно, как небо разинет пасть

Станет серо-сиреневым с солнцем крохотным зелёновато-ореховым

Будто язык отравленный, это солнце станет главным счастьем из всех его счасть…

Главным голосом из всех голосов, что стонали потерянным эхом.

Бесконечная осень стёкла пугала дождём, ветром путалась в ветках ныла

Он шёл от неё по тёмным пролётам из дома домой, как птица пьяная и бескрылая.

Хересный бренди бандолера солера с яблоками грэнни смит

Нарезанными каждое на восемь одинаковых полулуний.

Язык на котором никто не говорит. Словари языков на которых никто не говорит.

Эхо внезапно выстреливающее из окна, как безумие.

На последнем этаже его бесконечной крепости видно, как небо разинет пасть

Как приятно бескрылой птице в бездну упасть.

(no subject)

Помню, как играли в траур и несли цветы к могиле,
Безыскусные букеты из куриной слепоты.
Будто сломанную куклу, детство в детстве хоронили.
В рай медведки отводили нашу куклу и кроты.
А зимой играли в траур, зарывая в снег солдат,
Их, воруя у мальчишек, доводивших нас до слёз.
Зарывали у забора под табличкой «детский ..ад»
И смотрел из-за ограды на всех нас бездомный пёс.
Будто сломанную куклу, детство в детстве хоронили
В детстве хоронили детство, как ворованных солдат
И была у нас считалка: «эти жили эти были
эти водят эти ходят шах и мат и виноват
эти прячут те находят слушай говори смотри
жили были были жили этот жив а ты умри».
И кто умер тот выходит тот выходит из игры.

Балабанов Я тоже хочу

Герои потерянного поколения в преддверии конца света ищут счастье там, где конец света уже наступил. Там, где заветная колокольня – маяк для спешащих в рай, непрекращающаяся зима, радиация, дешёвая водка в заброшенном магазине и множество трупов. Это те, которых не взяли. Те, которые не увидят счастье.

Герои потерянного поколения грешны, они уже пережили и осознали окончание своего земного пути. Они попали из неопределённого времени в неизбежные девяностые, которые стали концом света для рождённых в СССР. Для рок-музыканта. Для бандита. Для менее успешного, но более трогательного в бытовом восприятии времени алкоголика, ставшего бандитом. Для полумёртвого пенсионера, живущего в условиях, похожих на условия тихой психушки. Для проститутки с высшим гуманитарным образованием.

У каждого своя степень восприятия счастья, формула жизни, у каждого своё отношение к религии, и своё восприятие греха. Каждый понимает, что колокольня счастья всех не берёт, но каждый хочет быть для неё избранным, не смотря ни на что – это менталитет русского человека. Наше горе от ума, наша пропасть. Фильм Балабанова о пропасти, о том, как человек поглощает сам себя в определённом времени, при определённых обстоятельствах в этой стране. И о том, что если кому-то кто-то расскажет о колокольне счастья, существующей в условиях радиации и смерти, о том,  что сейчас туда можно попасть и что-то изменить, и вот я туда еду, то тот, кто услышит это, скажет – я тоже хочу.

(no subject)

на чёрном белыми карандашами шуршали звёздочки во мраке

а я у бога под ногами спала подобная собаке

когда допишут, то залаю, пока краснею кровью в теле

пока синею смертью в сердце, белею выдохом метели

я просыпаюсь в сон собаки, в которой нет меня самой

мне, кажется, что бог во мраке всегда мечтал попасть домой,

всегда искал и находился, но всё не то и там не те

и белыми карандашами шуршал в стеснённой пустоте

как будто он не просыпался, и я не просыпалась тоже,

а только видела оттенки, что на оттенки не похожи

мир наполнялся, рассыпался и поворачивался вспять,

такие сны приснятся богу…  его собаке не понять.

(no subject)

вот солдаты как мёртвые бабочки, рождённые осенью в листопад

собрались на перроне возле поезда, ездящего по краю.

боятся зайти в вагончик, тело бросить на полку выбранную наугад,

почему-то всё выбирается наугад, прогадал и приедешь на поезде в ад,

угадал, будешь вечно мчаться до рая.

сны как слепок пыли их хора шорохов

за окном птицы грязными лапами оставляют бактерии на обёртке вселенной,

в которую, я заворачиваюсь, как в кокон, обсыпанный порохом,

чтобы родиться мёртвой бабочкой, или этой мёртвой бабочки живой тенью,

или подрагивающим крылышком одноцветно-вялым,

на подоконнике комнаты скованной темнотой

или вообще, не выходить из этого кокона, кутаться в него, как в одеяло,

всё равно если сильно проснусь, то буду уже не той.

(no subject)

Мой рай, который может быть и ад, за шиворот заштопан и распят -

Всю жизнь носить одну и ту же кожу, стараться не изнашивать нутро,

Спать семь часов, желательно любимой и никогда не ездить на метро,

В метро ничто не сможет пройти мимо.

В моём раю всё мимо, по кривой, нельзя болеть душой и головой,

Здесь нет души, а головы подавно, здесь все «давно» уже давно «недавно»,

Здесь все любимые слились в едином теле, и наблюдать восторженно забавно

Как по кривой, в моём смешном раю они за мной плетутся еле-еле.

В другом раю играет бог врача, приговорённый вздёрнет палача

И плачет мир с разрезанной траехеей, со сломанным адамовым ребром

Здесь что-то называется добром и вызывает слёзы и морщины

И баба происходит от мужчины, а после производит мужиков

А кто всё создал это «был таков»

В чужом раю по кругу бег как на уроке физкультуры. Из человека человек

Наружу лезет, рвёт нутро,

и всё гудит и движется метро,

И нету места, чтобы встать свободно

Бог говорит, чего тебе угодно

А мне здесь не угодно ничего.

Мой рай, который может быть и ад за шиворот заштопан и распят,

Не думать, не смотреть, не изменяться,

Не удивляться, что любовь прошла,

Не удивляться, что вся жизнь прошла,

Стараться не изнашивать нутро, ну или хотя бы притворяться,

Что не изношено моё нутро.

Варлам Шаламов Крест


Слепой священник шел через двор, нащупывая ногами узкую доску, вроде пароходного трапа, настланную по земле. Он шел медленно, почти не спотыкаясь, не оступаясь, задевая четырехугольными носками огромных стоптанных сыновних сапог за деревянную свою дорожку. В обеих руках священник нес ведра дымящегося пойла для своих коз, запертых в низеньком темном сарае. Коз было три: Машка, Элла и Тоня, – клички были выбраны умело, с различными согласными звуками. Обычно на его зов откликалась только та коза, которую он звал; утром же, в час раздачи корма, козы блеяли беспорядочно, истошными голосами, просовывая по очереди мордочки в щель двери сарая. Полчаса назад слепой священник подоил их в большой подойник и отнес дымящееся молоко домой. В дойке он часто ошибался в вечной своей темноте – тонкая струйка молока падала мимо подойника, неслышно; козы тревожно оглядывались на свое собственное молоко, выдоенное прямо на землю. А быть может, и не оглядывались.

Ошибался он часто не только потому, что был слеп. Раздумья мешали не меньше, и, равномерно сжимая теплой рукой прохладное вымя козы, он часто забывал сам себя и свое дело, думая о своей семье.


Collapse )Collapse )

(no subject)

Забитый будущим, как шумом, шатается на перекрёстке
Тот, кто хотел сойти с ума, но вырос и огромным ростом
Перевалил через дома, через моря, леса и горы.
Вот снится… Мне четыре года, я покидаю этот город
В огромном папином плаще и с чемоданом без вещей.
Забитый будущим, как шумом, не отражается нигде,
Не дарит миру своё чудо, а только ходит по воде,
А только тонет – воскресает, а только тонет – воскресает.
Всё остальное суета. А я хочу, чтобы спасали,
И вот иду в четыре года, босая в облаке плаща,
Он говорит: «Тебя прощаю». Он может только всех прощать.
А я хочу, чтобы спасал и истерично просыпаюсь.

По убегающим дорогам идут деревья и дома
В их потолках, в зелёных кронах, лежат сходящие с ума.
Моё окно опять моргает и бьёт стекло сковорода.
Я говорю, что всех прощаю, что всё, что было ерунда,
Что всё итак умрёт-воскреснет, и примет мир, и обживёт.
И вот иду по Красной Пресне, четырёхлетний идиот,
В плаще, огромном, как безумье
И с чемоданом за спиной,
Набитым будущим, как шумом,
Который завладеет мной.

Роберт Рождественский

роберт
фото Erich Hartmann
Так вышло...

Так вышло.
Луна непонятною краской
обочины выкрасила...
Нас выжгло!
Нас -
будто из поезда полночью -
выбросило.
По пояс -
холодного снега в кювете.
В сугробах - полмира!..
А поезд
проносится мимо...
проносится мимо,
проносится мимо.
Постой!
Но ведь только минута прошла,
как мы ехали в нем и смеялись.
С его теснотой
и нежданною грустью
смирялись.
Глупили!
В чужие печали и беды
бесстрашно влезали.
Мы были
самими собой.
А теперь мы - не сами.
Теперь,
вспоминая себя,
оглушенно и тяжко молчим мы.
Тебе
я кажусь незнакомым,
далеким,
едва различимым...
Пустынная полночь.
Ладони в ожогах метельного дыма.
А поезд
проносится мимо,
проносится мимо,
проносится мимо...
Летит он - снарядом!
И тащит куда-то не наши обиды,
не наши болезни и счастья.
Ты - рядом.
А как достучаться?
А как дотянуться?
А как до тебя докричаться?...
Под снегом великим,
над временем тысячеверстным
безмолвные
крики
висят,
зацепившись за звезды.
Мне их не избавить
от каждого прошлого дня
и от каждого мига...
А память
проносится мимо,
проносится мимо,
проносится мимо...